Медицина сегодня вбирает в себя все технологические достижения последних десятилетий и отражает уровень развития общества. Каковы перспективные точки роста и как обеспечить лидерство России в этой сфере, обсудили с Антоном Гопкой, генеральным партнером и сооснователем ATEM Capital, управляющей компании биотехнологического инвестфонда США

Вы недавно приехали из США с медицинской конференции?

Да, это была крупнейшая в мире Международная конференция биотехнологической отрасли BIO International Convention в Сан-Диего, Калифорния, в которой участвовали более 16 тысяч человек из более чем 70 стран. А за неделю до этого я принял участие в ежегодном собрании Общества ядерной медицины и молекулярной визуализации в Денвере, штат Колорадо.

Какие основные впечатления?

Радостное чувство, когда смотришь на то, насколько активно развивается отрасль, как быстро появляются новые препараты. Заболевания, которые раньше считались неизлечимыми, постепенно переводятся в статус хронических или контролируемых, а хронические становятся частично излечимыми. Наиболее заметными примерами являются новая генная терапия от компании Novartis, которая сможет спасать ранее неизлечимых детей с некоторыми видами рака крови.

Речь, прежде всего, идет о так называемых таргетированных медикаментах?

Да, в том числе. В первом полугодии этого года в США уже одобрено 23 препарата – это больше, чем за весь 2016 год. Впрочем, 2016 год был в этом смысле неудачным – в 2014-2015 годах было одобрено 41 и 45 препаратов, соответственно. Среди одобрений этого года есть два препарата с потенциалом продаж в несколько миллиардов долларов США, так называемые «блокбастеры», которые направлены на широко распространенные заболевания. Один препарат – против рассеянного склероза, а другой – против атопического дерматита. Девятнадцать из одобренных в первом полугодии препаратов получили статус принципиально нового лекарственного средства (Breakthrough Therapy), большинство из них направлены на терапию тяжелых онкологических заболеваний.

Есть и препараты, направленные на диагностику и терапию редких, так называемых «орфанных» заболеваний, которые затрагивают небольшое количество людей. В США к таким относят заболевания, которым подвержены менее 200 тысяч американцев, в странах EC – один случай на 2 000 человек. В рамках реализации госпрограмм по поддержке таких пациентов сегодня стал доступен препарат для терапии бокового амиотрофического склероза – генетического заболевания, борьбе с которым была посвящена ставшая знаменитой кампания ALS Ice Bucket Challenge. Это первый препарат за 22 года, одобренный по этому показанию, его эффективность на 33% выше текущего стандарта лечения. Также я бы отметил еще один одобренный препарат по орфанному показанию – против миодистрофии Дюшенна, редкого генетического заболевания, которое начинается в раннем возрасте и заканчивается летальным исходом, как правило, до достижения 25 лет.

В целом, Вы правы, сейчас большинство вновь одобряемых препаратов адресованы конкретным группам пациентов. Для каждого вида болезненного состояния или критической генетической мутации разрабатывается отдельный продукт – это персонализированная медицина в действии, тренд, о котором говорят уже много лет.

Но разве выгодно производить дорогостоящие лекарства, которые имеют потребителей менее 200 тысяч человек? Как окупятся затраты на разработку?

Для каждого из этих препаратов государство фактически гарантирует рынок. И стоимость одной такой процедуры или курса препарата может доходить до $1 млн. Если бы у разработчиков не было понимания долгосрочной и стабильной политики государства, такие пациенты никогда бы не получили необходимое лечение. Немаловажным аспектом, стимулирующим фармацевтические компании к разработке препаратов этой группы, является дополнительный критерий присуждения самого статуса «орфанный» уникальным препаратам. В США ежегодно данный статус присуждается порядка 300 препаратам, 10% из них получают одобрение и выходят на рынок. За 19 лет FDA рассмотрела более 4 000 заявок и одобрила более 600 «орфанных» препаратов.

США сегодня – это рынок здравоохранения номер один в мире, на котором государство играет важную роль. Государство активно поддерживает разработку новых препаратов, в медицину идут лучшие и самые амбициозные люди.

Эта роль государства состоит именно в финансировании?

Нет, не только. Правительство постоянно нацелено на стимулирование разработок по критическим направлениям за счет упрощения регуляторных процедур, продления сроков эксклюзивности и т.д. Я бы особенно хотел подчеркнуть, что государственная политика, с одной стороны, стабильно направлена на рост отрасли и всегда соблюдает базовые рыночные и демократические принципы, с другой стороны, достаточно гибкая и оперативная.

Наглядным примером может послужить новое регулирование, введенное в США в 2015 году, которое позволяет быстро развиваться медицине информационных технологий – «цифровой медицине» (“Digital Therapeutics”). Речь идет о мобильных приложениях, отслеживающих физиологические параметры организма человека. На основе анализа отслеживаемых показателей программы могут предоставлять различные рекомендации, направленные как на профилактику развития заболеваний, так и на изменение проводимой терапии. «Дисциплинированный» пациент, следующий всем рекомендациям, получает не только более эффективную терапию, но и значительно снижает риски для своего здоровья. Новые регуляторные нормы позволяют проводить сравнительные клинические исследования мобильных приложений и лекарственных препаратов, что позволит доказать клиническую ценность приложений для пациентов. Таким образом, мобильное приложение может выйти на регулируемый фармацевтический рынок, получить соответствующее государственное субсидирование или страховое покрытие. Такие приложения могут применяться в достаточно крупных сегментах рынка: диабет 2-го типа, гипертоническая болезнь и ХОБЛ (хроническая обструктивная болезнь легких). Благодаря такому регулированию США могут быстро стать лидерами в этом новом секторе, появятся новые возможности для профилактики, ранней диагностики и мониторинга заболеваний с помощью персональных носимых устройств и мобильных приложений. Это ускорит движение от ‘sick care’ к ‘health care’ и значительно расширит возможности профилактической медицины. С точки зрения инвестиций это направление пока только начинает развиваться, но рынок постепенно формируется.

То есть вы пока не инвестируете в проекты цифровой медицины?

Мы пока присматриваемся к этому рынку и инвестируем в смежные, но более традиционные области с большей ликвидностью. Например, мы инвестировали в компанию, которая разрабатывает технологию «жидкой биопсии» – анализа крови, позволяющего выявлять циркулирующие раковые клетки. Эта технология позволяет выполнять не только раннюю диагностику процесса метастазирования раковых клеток, но и отслеживать эффективность проводимой терапии в динамике, вовремя выявляя резистентные клоны раковых клеток, что позволяет быстро изменять схему терапии. Председателем компании является основатель Life Technologies, компании которую он продал в 2014 году за $13 млрд. Пока онкологи объективно не готовы принять этот метод в качестве средства первичной диагностики, они, разумеется, консервативно предпочитают выполнять стандартную биопсию. Но, с другой стороны, когда вы начали лечить пациента, вы не можете регулярно брать у него биопсию, а с этой технологией можно обеспечить постоянный мониторинг по анализу крови и видеть, как прогрессирует, замедляется или мутирует болезнь. Ведь 90% онкологических пациентов умирают от метастазирующих опухолей. Если же удается обнаружить, что рак стал резистентным или начал метастазировать, то можно выбрать другой препарат и увеличить шансы пациента на выживание. В подобных проектах возникают вопросы по возмещению расходов государством и страховыми компаниями, но это со временем будет решено, поскольку такие анализы, безусловно, обеспечивают людям продление жизни.

А в какие рынки пока точно не рискуете вкладываться?

Есть тренды, о которых много говорят, но с инвестиционной точки зрения они пока непривлекательны. Например, продукты использования клеточных технологий или генная терапия. Эта ситуация может относительно скоро измениться, биофармацевтика и биомедицина развиваются очень быстрыми темпами, но в настоящее время в этих областях существуют недопустимо высокие технологические, регуляторные и рыночные риски для большинства инвесторов, а истории успешных продуктов практически отсутствуют. Пока остается достаточно много тяжелых и социально-значимых заболеваний, которые поддаются терапии методами традиционной фармацевтики. При этом, ажиотаж в СМИ в отношении этих технологий диспропорционален их реальной роли в здравоохранении. С другой стороны, резкий скачок в биотехнологиях за счет рационализации методов разработки и производства клеточных и биологических препаратов, определенно, будет, но произойдет это, на мой взгляд, не так скоро.

Этот скачок может быть связан с биоинформатикой?

Многие надеются, что биология станет похожа на сферу IT, и тогда в ней начнет действовать закон Мура об экспоненциальном росте производительности информационных технологий. Пока это, к сожалению, далеко от действительности – мы недостаточно хорошо понимаем не только то, как устроен и функционирует мозг, но даже базовый метаболизм клеток. Конечно, человечество с этим разберется, поскольку организм, по-видимому, вполне механистическая система. Но для этого нам понадобятся десятки миллиардов долларов и десятилетия фундаментальных исследований. Тем не менее, стоимость разработки одного препарата по-прежнему составляет многие миллиарды долларов, поэтому уже сейчас много ученых и предпринимателей пытаются моделировать организм человека и нужную молекулу на компьютере ‘in silico’, все просчитать и таким образом увеличить вероятность успеха разработки. Но вы не можете просто показать регулятору картинку на компьютере или биоинформатические расчеты. Проводить клинические исследования препаратов у людей все равно придется, а это всегда будет очень дорого – потому что вы неизбежно столкнетесь с высокой и постоянно растущей ценностью человеческой жизни в демократических обществах.

А что происходит в сегменте ядерной медицины?

В 90-х был мощный прорыв в этой области, когда ПЭТ-диагностика перешла из исследовательского статуса в широкую клиническую практику. В 2000-х рост обеспечивался за счет совмещения диагностических приборов: ПЭТ-КТ, СПЭКТ-КТ, ПЭТ-МРТ и т.д. Сейчас в развитых странах интерес к этому направлению находится на спаде. Это частично связано с постепенным насыщением основных рынков технологиями предыдущего поколения, трудоемкостью данной сферы и высокими затратами производства. Значительный прогресс в сфере развития биотехнологий и полученные революционные результаты «отвлекли» внимание от ядерной медицины. Но по-прежнему остаются такие сегменты, как диагностика и высокоточная радиотерапия, где альтернатив этим технологиям нет. Я встречался с представителями многих компаний, и в каждой мне говорили, что сейчас крайне сложно привлекать финансирование. Новые точки роста обеспечиваются новыми рынками – Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Следующий качественный скачок ожидается за счет такой терапевтической модальности, как «тераностика», которая включает новые радиофармпрепараты, обеспечивающие не только диагностику, но и терапевтический эффект.

В отношении радиотерапии – облучения раковых клеток онкобольных, надо сказать, что изначальная технология гамма-излучения претерпела много поколений разработок, а последние достижения включают знаменитый «гамма-нож». Но гамма-излучение – проникающее и неизбирательное, поражает на своем пути и здоровые клетки. Соответственно, эта терапия в ряде случаев противопоказана, в том числе, для детей. Следующим этапом развития радиотерапии стала протонная терапия – излучение заряженных атомов водорода, которое «вспыхивает» энергией на так называемом пике Брэгга на глубине всего нескольких сантиметров и «гаснет». Соответственно, можно достаточно точно рассчитать пик Брэгга в теле пациента таким образом, чтобы энергия выделялась именно в раковой опухоли и разрушала ее ДНК. Протонной терапии подверглись уже более 100 тысяч пациентов в мире, но самих установок немного, порядка пятидесяти. Протонная терапия особенно важна для педиатрических показаний. Кроме того, в стадии исследований находится радиотерапия тяжелыми ионами, на практике облучение углеродом (элемент с атомным весом в 12 раз больше, чем водород). Принцип такой же, как и у протонной терапии, но возможно снизить дозу облучения, сократив побочные эффекты и повысив эффективность терапии.

Фактически радиотерапия может в будущем заменять хирургическое вмешательство: можно с точностью до миллиметра удалить опухоль, ничего физически не вырезая. Применение компьютерных технологий в радиотерапии позволяет разрабатывать алгоритмы, способные модулировать пучок излучения, приспосабливая его точно под контуры облучаемого участка. Это повышает точность воздействия и минимизирует побочные эффекты. В целом, в области радиотерапии основные точки роста – это центры протонной терапии, которые уже перешли в промышленное производство, и углеродная терапия, которая по большей части остается в исследовательском статусе и требует существенного госфинансирования.

В России есть те, кто этим занимается?

Да, безусловно. Я бы хотел отметить, что радиотерапия и ядерная медицина – это, с одной стороны, относительно небольшие рыночные сегменты, но, с другой стороны, в этих нишах Россия могла бы обеспечить себе глобальное лидерство достаточно оперативно и сравнительно небольшими средствами.

В России есть два современных протонных центра и оба в стадии запуска. Медицинский институт имени Березина Сергея (МИБС), первый частный протонный центр в России, предположительно будет запущен уже осенью этого года. Вторая установка – государственная в Димитровграде при Федеральном высокотехнологическом центре медицинской радиологии. Интересно отметить, что еще в 1949 году в России был построен второй в мире центр протонной терапии «Фазотрон» при Объединенном институте ядерных исследований в городе Дубна. Он по-прежнему функционирует, через него проходят порядка 100 пациентов в год, но он используется, прежде всего, в исследовательских целях. «Росатом» сейчас пытается «перескочить» протонную терапию и перейти сразу на углеродную. Таких центров сейчас всего несколько в мире. Мы вполне могли бы восстановить свое лидерство в этом сегменте.

Что касается ядерной медицины, новейшие радиофармпрепараты разрабатываются в России во многих городах и исследовательских центрах, например: онкоцентр имени Н.Н. Блохина, центр имени А.И. Бурназяна, чазовский кардиоцентр, «Бакулевка», Институт мозга человека РАН в Санкт-Петербурге, исследовательские центы в Томске, Красноярске и других городах. Коллеги достойно выступают на международных конференциях, публикуются в рейтинговых журналах. На мой взгляд, вполне рабочая, живая ситуация.

Вы считаете, что у этого направления есть перспективы в нашей стране?

Полагаю, что это достаточно перспективное направление, и то, что оно сегодня «не в тренде» в наиболее развитых странах, позволяет другим странам, в том числе России, существенно укрепить свои позиции на мировом рынке. Потенциально это существенный размер рынка: радиотерапии подвержен каждый второй онкобольной. Радиофармацевтические препараты также активно развиваются. Появляются, например, лекарства, повышающие эффективность радиотерапии за счет усиления иммунного ответа, который может предотвратить метастазирование рака – основной причины смерти.

Но важно понимать, что ядерная медицина и радиология работают только на национальном уровне в рамках современных единых стандартов лечения, налаженной логистики и информатизации здравоохранения. Необходимо наличие крупных профессиональных плательщиков, которые оптимизируют свои расходы на больших выборках пациентов – государство и страховые компании. На мой взгляд, только фармакоэкономические факторы могут обеспечить резкий всплеск интереса к этой отрасли. В свое время внедрение ПЭТ в стандарты лечения в США привело к росту диагностики рака на ранней фазе, к отказу от ненужных хирургических вмешательств и улучшенному отслеживанию метастазирования. Таким образом, включение бюджета на ПЭТ-диагностику привело к более персонализированным протоколам лечения, при этом стоимость лечения пациентов в национальном масштабе сократилась.

Какими суммами необходимо будет оперировать в данном случае?

Многие проекты в этой сфере можно реализовать за достаточно ограниченный бюджет в пределах $100-200 млн. Например, за $100 млн можно осуществить трансфер практически всех востребованных инновационных разработок в мире по направлению ядерной медицины и консолидировать их в России. У нас в этом большой опыт и налаженный процесс: мы реализовали трансфер десятков патентов и технологий в Россию, и сейчас активно сопровождаем трансфер технологий в Китай. За $100-200 млн можно создать самую инновационную в мире фармкомпанию, специализирующуюся на ядерной медицине; можно построить современный центр протонной радиотерапии; можно наладить российское производство циклотронов или построить современный реактор для диагностических изотопов.

Пока по серийному трансферу мы плотно работаем, прежде всего, с китайскими инвесторами, но в России также есть ряд отраслевых партнеров, потенциально заинтересованных в организации такого процесса.

В каком состоянии сейчас находится сфера здравоохранения в России? Как это видится со стороны?

У людей, которые не сталкиваются с тяжелыми заболеваниями, часто складывается обманчивое впечатление, что в российском здравоохранении все в порядке. Некоторые судят по тому, что доступно именно им, или по анекдотическим случаям: например, как якобы какая-то европейская пара приезжала «рожать» в центр «Мать и дитя». Действительно прекрасный центр, но это единичные случаи, все-таки нужно смотреть на общую статистику. Если мы находимся во второй сотне стран по продолжительности жизни, то это значит, что у нас плохая медицина. В этом рейтинге отражается все: от детской смертности до эпидемиологической ситуации. Думаю, что ситуация в российском здравоохранении непосредственно для пациентов существенно ухудшилась в последние годы и становится критической, несмотря на значительные положительные изменения, произошедшие в нормативно-законодательной базе. По последним данным, в 2016 и 2017 годах резко возросли показатели смертности, существенно превысив показатели рождаемости.

Вы хорошо описали достижения в США и критически отозвались о состоянии медицины в России. Давайте смоделируем ситуацию. Если ввести на российский рынок американскую фармакологию, это сможет принципиально увеличить продолжительность жизни?

Да, эффект может быть значительным. Примерно 50% смертей в России связаны с заболеваниями системы кровообращения, многие из которых сегодня уже предотвратимы. Поэтому в мире они обычно составляют не более 35% общей смертности.

Если говорить про инфекционные заболевания, то недавно одна пациентская организация направила запрос в Министерство здравоохранения в отношении проблемы доступности лечения хронического гепатита С. По их данным, в России 7 млн человек страдают этим заболеванием. Официальной статистики на этот счет нет, но представьте себе 7 млн человек – это больше, чем население города Санкт-Петербурга. Их болезнь прогрессирует до цирроза или рака печени, за которым следует смерть. Лечение получает менее 20 тысяч человек – и то, неэффективными препаратами, одобренными десятилетия назад в США, с ужасными побочными эффектами. Федеральной программы, направленной на этот «город Санкт-Петербург» из больных хроническим гепатитом С, нет. НКО, занимающиеся этой проблематикой, изгоняют из страны, поскольку они финансируются из-за рубежа – при этом, российские частные источники финансирования недостаточны. Это огромное количество людей, которые могли бы жить и быть здоровыми – ведь есть американские препараты, которые излечивают гепатит С практически в 100% случаев за 12 недель, и эти препараты уже зарегистрированы или находятся на последних этапах регистрации в России. Не лучше обстоит ситуация с ВИЧ.

И что, нужно просто увеличить финансирование?

Конечно, нужно, как минимум, изменить приоритеты бюджета, расширив финансирование здравоохранения – это станет отправной точкой. В США здравоохранение составляет более 20% расходов бюджета, и эта доля, в основном, растет, а в России менее 5%, и доля падала в течение последних лет. В абсолютных значениях, эти суммы, разумеется, вообще несопоставимы.

В ситуации постоянного критического недофинансирования и постоянной нестабильности проводить какие-либо системные реформы крайне сложно. С другой стороны, повышать требования к медперсоналу по личной ответственности и качеству предоставления услуг на таком фоне – фактически издевательство и дальнейшее снижение привлекательности карьеры врача на фоне тяжелого дефицита специалистов. Но вопрос, разумеется, не только в увеличении финансирования: надо менять само отношение к ценности жизни человека, к фундаментальной науке, ко всем институтам регулирования и финансирования отрасли.

То есть вы видите проблемы именно на уровне ценностей?

Сейчас миллионы людей в России умирают или страдают от тяжелых заболеваний, хотя это можно было бы предотвратить благодаря внедрению новейших достижений медицины, современных стандартов лечения и профилактики развития заболеваний. Не все граждане знают, что эта возможность в принципе существует. Тема трансформации системы здравоохранения и новейших лекарственных средств практически исключена из публичного дискурса и появляется только на уровне шоковых обсуждений и «народных» рекомендаций, а культура профилактики в России пока не развита. В США здравоохранение – это тема номер один, после «русских», конечно (смеется). Тяжелейшие внутрипартийные споры, широкое обсуждение, в которое вовлечены все стороны – фармкомпании, пациентские организации, законодатели, регуляторы и т.д.

Но есть еще более глубинная проблема, это отсутствие у большинства понимания ценности жизни, собственной и чужой. Недавно был опубликован опрос населения по поводу того, как люди относятся к наркопотребителям. Порядка 80% респондентов заявили, что их нужно сажать в тюрьму, а не лечить. Это говорит о том, что люди, которые не сталкиваются с наркопотребителями в своей жизни, в первую очередь, думают об изоляции и репрессиях – для них это явление представляется непонятным и опасным. Подобные соцопросы проводятся и в США: здесь репрессии в отношении наркопотребителей поддерживают, как правило, менее 40% граждан. Этот процент коррелирует с уровнем образования и постепенно снижается в развитых странах, что говорит о постепенной гуманизации общества. Динамика по опросам в России свидетельствует об обратных процессах.

Необходимо понять главное – пока в обществе существует стигматизация наркопотребителей, ЛГБТ-сообщества, ВИЧ-положительных, терминальных больных, детей с особенностями развития, больных с неврологическими расстройствами, инвалидов и т.д. – невозможно эффективно решать критичные проблемы здравоохранения, включая ВИЧ, вирусные гепатиты, паллиативную помощь, проблемы развития детей и обеспечения доступной среды. Кому-то могут эти люди не нравиться, и это проблема на их совести и их личное право выбора круга общения. Но государство такого права не имеет. Все эти люди являются гражданами, и государство обязано предоставлять им равные возможности доступа к медицине, а также пропагандировать их социальную равнозначность.

По опыту многих стран гуманизация не только помогала решать этические проблемы и снижать напряженность в обществе, но и практически повышать качество жизни большинства граждан. Напротив, криминализация, игнорирование этих явлений были контрпродуктивны. Простых рецептов я дать не смогу. Обычно этими вопросами занимаются сильные НКО и влиятельные деятели культуры, но без государственной поддержки и гарантированного соблюдения конституционных норм, на мой взгляд, тоже не обойтись.

А как следует изменить отношение к фундаментальной науке?

На мой взгляд, есть существенное недопонимание роли фундаментальной науки. Многим людям, принимающим решения, представляется, что это черная дыра, которая все поглощает и ничего не дает. Так это, как правило, и выглядит со стороны: ученые удовлетворяют свое любопытство самыми изощренными способами, требуют для этого исключительно дорогое уникальное оборудование и проводят странные эксперименты, которые часто не имеют никакого очевидного практического применения. А тот момент, когда их исследования могут пригодиться, сильно отдален во времени.

Но на самом деле роль фундаментальной науки в сфере разработки лекарств сложно переоценить. Поработав на этом рынке достаточно долго, вы увидите прямую конвертацию научных исследований в медицинские разработки, а потом – в конкретные препараты. Поэтому должны быть авторитетные саморегулируемые организации по защите интересов научного сообщества. Тем более, сейчас в этих сферах для России заметно усложнилось международное сотрудничество.

Как проявляются ограничения международного сотрудничества?

Все биомедицинские технологии фактически считаются технологиями двойного назначения, и регулирование здесь, соответственно, жесткое. Обычно частной американской венчурной компании безразлично происхождение инвестора – главное, чтобы инвестор был профессионален, соблюдал бизнес-этику и поддерживал глобальные клинические исследования препарата на протяжении нескольких лет. Гораздо сложнее обстоят дела на институциональном уровне: крупные американские венчурные фонды в принципе не берут средства из России даже от уважаемых на западе инвесторов. В научной сфере тоже все непросто. На уровне частных лиц сохранились теплые человеческие отношения, но на уровне организаций новые проекты существенно усложнились. Следует отметить письма-предупреждения ФБР, распространенные в 2014 году по университетам США. В них, в частности, утверждалось, что американские предприниматели и ученые, взаимодействующие с инвестиционными фондами российского происхождения, могут быть ненамеренно вовлечены в деятельность по промышленному шпионажу в интересах российского ВПК.

В России сейчас возможно создать инновационный лекарственный препарат? Как должна практически работать цепочка институтов?

Многие считают, что главным фактором в разработке препаратов является научная составляющая, а поскольку предполагается, что ученые в России сильные – то и появление инновационных препаратов в принципе должно быть возможным. Но на самом деле наука – это лишь нулевой этап, не имеющий существенной стоимости, пока предположения из науки не будут проверены на модельных животных и на людях. Дальше разработка проходит множество непростых этапов, и на каждом из них требуется существенное финансирование. Стандартный путь – это финансирование фундаментальных исследований государством, затем инвестиции бизнес-ангелов в эксперименты на модельных животных. Венчурные фонды подхватывают проект в ранней фазе, но, как правило, после подтверждения механизма действия в животных. На дорогие поздние клинические исследования, охватывающие тысячи пациентов, обычно средства привлекаются на биржах, а в самом конце пути – успешную компанию-разработчика приобретает крупная фармкомпания.

На каждом этапе разработки люди должны передавать друг другу некоторый правильно «упакованный» ликвидный продукт. Для этого они должны уметь договариваться по цепочке, и на каждом этапе должно быть достаточно денег. Если денег нет в каком-либо одном фрагменте цепи, то рынок ломается. А у нас нет ни ликвидности, ни достаточного количества игроков ни на одном этапе.

Что порекомендуете делать?

Я убежден, что следует начать действовать от рынка. Не от долгосрочных отраслевых прогнозов или фундаментальных технологических «форсайтов», а от текущих критичных потребностей пациентов в России. Сегодня более 80% инновационных препаратов в России реализуются транснациональными фармкомпаниями. Благодаря этим компаниям были созданы крупные привлекательные рынки, которые работают по международным стандартам. Российские предприниматели могли бы оперативно нарастить свою роль на этих рынках за счет серийного трансфера технологий из США и Западной Европы, как это сегодня делают Китай, Южная Корея и другие страны. Когда появляются истории рыночного успеха, а также существенные и стабильные финансовые потоки от продажи инновационных препаратов, тогда становится возможной активная разработка собственных препаратов и вывод их на мировые рынки.

Предпринимались ли какие-то попытки реализовать этот план?

В свое время было запущено несколько важных государственных инициатив: «Сколково» – для финансирования фундаментальной науки и ранних разработок, «РВК» – для инвестиций в венчурные фонды, и «Роснано», которое поддерживало расширение производства. В принципе, всю цепочку они покрывали. Как следствие, очень много людей остались в стране и получили базовые знания о том, как работает отрасль.

Какие есть сильные стороны у российского фармакологического рынка, которые могут сработать на перспективу?

Россия по-прежнему входит в первый десяток стран по размеру населения и всегда будет фундаментально привлекательна. При этом, в России признается и защищается право интеллектуальной собственности, в отличие от Индии и Китая, поэтому готовность к международному сотрудничеству у мирового сообщества гораздо больше. На мой взгляд, в России нет постоянно педалируемой проблемы отсутствия предпринимателей – я вижу много перспективных молодых людей, которые отлично интегрированы в мировые процессы. У российской медицины хорошая научная основа. Ученые, которые сегодня остаются в России, совершают настоящий подвиг и работают, по большому счету, на общественных началах. Но я уверен, что как только здесь будут созданы возможности для развития и предоставлены базовые гарантии, российские ученые из-за рубежа захотят сюда вернуться.


Антон Гопка

Окончил факультет «Международные экономические отношения» МГИМО (У) МИД РФ с отличием, также получил дополнительное образование в INSEAD (корпоративные финансы) и Harvard (лучшие практики корпоративного управления в рамках Совета директоров).

Антон Гопка – сооснователь и генеральный партнер американской управляющей компании ATEM Capital (www.atemcap.com), которая управляет фондом инвестиций в биотехнологические компании США. До ATEM Антон Гопка был управляющим партнером крупнейшего фонда в России в области Life Sciences в рамках стратегического партнерства ОАО «РОСНАНО» и Domain Associates, США. Осуществил более 10 венчурных сделок в США, из которых 4 компании уже разместились на бирже NASDAQ, 3 продукта получили одобрение FDA в США, одна компания успешно продана стратегу в ноябре прошлого года.

Участвовал в Советах директоров: Tobira Therapeutics (NASDAQ: TBRA) (продана в Allergan с общим объемом выплат до $1.7 млрд), Marinus Pharmaceuticals (NASDAQ: MRNS), Neothetics (NASDAQ: NEOT), CoDa Therapeutics, Tragara Pharmaceuticals, NovaDigm Therapeutics и пр.

Является членом американской Национальной ассоциации корпоративных директоров (NACD) и членом консультационного комитета Национального института рака США (National Cancer Institute).


Видео по данной теме:


Биоинформатика как дисциплина — Михаил Гельфанд. Обзор “ПостНауки”



ПЭТ-диагностика рака в Центре МИБС